тел.: 8 (499) 780-97-05; e-mail: pos_vost_priem@vao.mos.ru;        RSS

Иван Иванович Каменчук

Своими воспоминаниями о фронтовой жизни делится Иван Иванович Каменчук.

Родился я в Житомирской области, Лугинский район, село Путиловичи 20 февраля 1925 года. Родители – крестьяне и, как обычно в деревне, занимались в колхозе сельским хозяйством. Нас, детей, было шесть человек – четыре брата и две сестры. Я был вторым братом.

Отец был на гражданской войне кавалеристом в царской армии, у него было четыре Георгиевских креста. Но при советской власти пришлось ему эти кресты сдать в Фонд государства.

Мама – домохозяйка, с детьми занималась. В деревне работа какая? Летом — в огороде, зимой – дома все. Здоровье у нее было плохое очень.

Старший брат у меня был 1918 г.р., служил как раз на Западной границе. Война началась и их, собственно говоря, захватили в плен. Они в Брестской крепости были. Но сумел какими-то путями убежать из немецкого лагеря и деревнями, лесами добрался до своего района. Потом он попал в партизаны. Муж старшей сестры также был партизаном, но погиб.

 У нас в лесу была партизанская деревня. Немцы туда ходить боялись как огня. А мы, как чего, туда все прятались. Староста сначала был у нас, предатель. Партизаны его повесили. А потом другого мужика избрали, он был членом партии. Он, как услышит чего, то сразу шепнет кому надо. Когда молодежь в Германию угоняли, чувствуем, заберут, — то убегали туда, в партизанскую деревню.

Я учился там же в Путиловской сельской школе. Окончил 7 классов. Когда наши пришли, нас сразу призвали в армию, в 1943 году, в январе. А до этого – скрывались, кто как. Потому что была оккупация, немцы угоняли молодежь в Германию, а мы по – разному; кто как мог, в лесах прятались. Я тоже прятался.

Попал я в Гороховецкие лагеря. Там были лагеря всех родов войск. Нас туда привезли, и я попал в 51-й Житомирский полк, он формировался. Прошли мы там первоначальную артподготовку. Я был минометчиком.

В мае нас направили на 2-ой Белорусский фронт в 385-ую Кречерскую гвардейскую стрелковую дивизию, 1270-й гвардейский полк. Я был командиром отделения автоматчиков. Когда на фронт прибываешь, там зачисляют в первую очередь туда, где не хватает народу. Хотя я сам был минометчик, меня зачислили в пехоту, в автоматную роту. В отделении было 11 человек, я – двенадцатый.

Сначала мы стояли в обороне под Кричевом (это Белоруссия). Потом стояли в обороне под Чаусами. Началось наступление – операция «Багратион», я участвовал в этом наступлении. Когда мы прорвали оборону, пошли на Могилев. Не доходя до Могилева километров 1,5-2,0, в пригороде я был тяжело ранен. Ночью мы подошли к деревне. Немцы зажгли всю деревню и расстреливали народ,  — все сожжено, крик, шум… А мы с другой стороны стояли. Пошли в разведку. Первую траншею разведали – немцев нету. Вернулись, доложили, что все, вроде, нормально. А там недалеко была вторая линия обороны немцев, заготовленная, видимо, заранее.

Утром в наступление пошли. Тут чистое поле, опушка, выскочили на это поле. Как он стал из пулемета чесать. Деваться некуда, а у меня, как назло, автомат отказал. Мы получили новенькие автоматы ППС (пулемет-пистолет Симонова) наподобие немецкого, такие маленькие. Для патрулирования очень удобные были, а в бою отказывали, ненадежные были. Я вытащил шомпол, выбил затвор назад, рожок выбросил, новый рожок вставил, очередь дал.

Вижу, недалеко, метров 40-50, у траншеи немца, каску видать ее. Я очередь дал по нему, он присел. Я в этот момент успел забежать под дерево. (Там большие деревья стояли. Видимо там именье чье-то было). Рядом со мной был пулеметчик. (По штату мне как командиру отделения было положено иметь с собой пулеметчика). Первый номер немец тут же скосил, а второй номер живой остался. Я – под одно дерево, а он под другое дерево спрятался. Немножко отдышались. Думаю, надо посмотреть. А траншея пошла не по прямой, а как-то дугой. Я с левой стороны не видел, что траншея поворачивает. А там стоял пулеметчик – немец. И когда я поднялся, уперся на руки, выглянуть, он меня чесанул из пулемета. Меня как рубануло! – и я потерял сознание, рука перебита, вся раздолблена. В это время второй номер подполз, меня кое-как перевязал.

Начали отползать потихоньку. Поле было открытое пристрелка хорошая, — просто так не уползти. На поле борозда была. Вот мы по этой борозде, я – на боку, на спине, кое-как, потихоньку, потихоньку вернулись к своим. А пулеметчик за мной.

Перевязали меня еще немножко и санитары говорят: «Ребята, кто на ногах, давайте потихоньку отходите туда подальше, за речку». Речка небольшая была, метров 15-20 шириной. (Там саперы уже мостик навели). Мы переходили речку. А когда жарко (Это июнь месяц был), тянет пить ужасно. А нас предупреждали: «Не пейте ни в коем случае после ранения. Совершенно обессиливает человек».

Но я не выдержал. Зацепил пилотку, попил. Через мостик перешел и все – силы потерял, не могу идти, свалился.

Связной бежал, поднял меня, привел в санпункт. Нас набралось там человек 20. Должны машины санитарные подойти, что бы дальше эвакуировать нас, но их почему-то нет. Немцы начинают обстреливать нас из артиллерии. Начальник санчасти, офицер в белом халате, говорит: «Ребята, давайте отходите понемногу туда, подальше, по дороге». И мы пошли.

До деревни дошли, и больше сил нет. Деревня была вся сожженная, ни одного дома не осталось, только трубы торчали от печей.

Уж темнело, вечер. Смотрим, зенитная артиллерия подъехала, устанавливают зенитки. Подходят к нам два майора, спросили, из какой мы части, раненые? Отошли, переговорили между собой, подозревают шофера и нас, раненых, отвозят в санбат, а это километров 40-50.

Дороги все разбитые. Вечер, уже темнеет. Шофер боится, потому что только прошли и немцы могут болтаться по лесам. Он старается побыстрее проехать, а нам то, знаете, когда раненый, -тут искры летят из глаз. Я на коленях стою, руку держу, у меня терпения никакого нет, но все равно – надо ехать.

Привезли нас в санбат, разгрузили сразу. И меня взяли в операционную, на стол положили (там еще уточнили фамилию, имя, отчество, записали все) и в первую очередь мне маску на лицо (наркоз). А я все просил: «Доктор, только не отнимайте руку. Я еще молодой, 18 лет. Что же я буду делать, если останусь без руки!» Женщина-хирург говорит: «Ничего, ничего, сынок! Сделаем все, что сможем!» Я досчитал до 61 и больше ничего не помню. Когда проснулся, глянул: от плеча – все шина, и только пальцы торчат. Рука лежит на мне. Мне как-то легче стало, — рука сохранилась.

Нас повезли дальше в эвакогоспиталь. Переночевали. Наутро взяли меня на перевязку. Когда сняли у меня все, я как глянул, со мной плохо стало: только узенькая полосочка, все разворочено. Одна сестра нашатырь подносит, другая сестра мне глаза закрыла. Забинтовали все. И повезли нас к Рославлю в перевязочный госпиталь. Взяли меня на перевязку, начинают гипс накладывать. Я – то не знал, как это делается. Думал, что сначала забинтуют, потом гипс. Смотрю прямо на открытую рану. «Что вы делаете?» — я – то испугался, у меня же открытая рана, все разворочено. А они смеются: « Да, ничего, так положено. Все нормально». Вот загипсовали меня от пальцев до самого плеча. Сперва, ничего, а когда начал сохнуть: «Господи!» Не знаешь куда деваться. Такая боль, щиплет.

На другой день привезли в сам Рославль. Наутро приходят со списками, зачитывают и говорят: «Готовьтесь к эвакуации». Нас привозят на станцию, уже два эшелона санитарные были поданы. Первый эшелон погрузили (в том числе и я). И мы тронулись. Это было к вечеру, начинались сумерки. Второй эшелон еще грузили. Мы отъехали километров 100-200, не знаю, по радио сообщили: тот эшелон разбомбили, налетели, раненых тоже разбомбили, сволочи.

Нас довезли до Юдино, это не доезжая Казани. Выгрузили 11-12 человек, таких, которые на ногах могут ходить. Там были две школы, занятые под госпиталь. Положили нас в одну школу, пролежали мы там недели две: немножко стали поправляться. А затем принесли конверт, запечатанный сургучной печатью – приказом командира дивизии меня наградили медалью «За отвагу» (прислали выписку из приказа по дивизии).

Когда я выписался, нас повезли в Казань в пересылочный пункт. Казанский кремль там был и все рода войск, которые были в госпиталях в этой области татарской, всех туда свозили после выздоровления и там распределяли по частям.

Нас направили в Пензу в пересылочный полк, станция Селикса – Селиксовский лагерь – сейчас ее переименовали. Холодина была страшная в этом лагере. Нас там задержали что-то долго, с месяц. Потом говорят: «Приготовиться в баню». Все! Раз в баню, значит, это уже маршевая рота. Тут уже переодевают во все новенькое, с иголочки, в гарнизонной бане переодели, и все – в эшелон, на фронт.

В январе 44-го года я попадаю на 2-й Прибалтийский фронт, в 353-й гвардейский стрелковый полк.

Сначала только в обороне стояли, потом пошли в наступление. И не знаю, сколько там прошло, как шло, фронт был прорван – 6 км по фронту, а в глубину – на 12 км. Видимо, силы у нас не особенно было. Немцы это разнюхали, фронт свой постепенно соединили, и мы оказались одни, в окружении. Ой, тут, действительно отбивались, кто чем может! Хорошо, что с нами были командир полка и начальник штаба. И паника страшная! Немцы вывешивали репродукторы и начали агитировать: «Сдавайтесь! Вам отсюда не выйти!» И начинают перечислять, кто кем командует даже. Может, кого захватили, может, кто сдавался добровольно, не могу сказать. Но такая паника – каска на твоей голове поднимается.

У рации питание кончилось, связи с нашими, с тылом никакой не было, патроны, боеприпасы кончились, продовольствия никакого нет, — мы уже больше недели здесь в лесу, в окружении. Была такая распутица в лесу (март месяц уже начался), вообще низкое место было, окопаться никак нельзя. Вода везде. А нас там было полторы дивизии, тысяч десять.

Вот в одну ночь взяли мы немецкого языка, и тот сказал, что в 9 часов утра они (немцы) готовят наступление на нас, — добить группировку нашу. Командир полка собрал нас вечером и говорит: «Ребята! Положение такое: я никому не приказываю, но как старший товарищ, просто прошу вас – живьем не сдаваться. Последний патрон – для себя. Кто как решит – дело ваше». У нас положение безвыходное: если мы в эту ночь не пробьемся, значит мы обречены на смерть. Даю задание: выбить пулеметные точки в одном, другом, третьем… направлении. Мне досталась с левой стороны, самая крайняя: «Каменчук, вот тебе четыре человека!» А ребята молодые, пришли из пополнения, 26-й год только. Они впервые попали в эту кашу, не обстрелянные. Это очень страшное дело. Поставил задачу: «В этом направлении пулеметная точка. Сделать все, чтобы она не стреляла. Надо подползти, забросать гранатами, и закрепиться». Прошли немножко. Остановлюсь, послушаю. Звуки наших выстрелов немножко громче, чем немецкие от автоматного оружия., звуки их потоньше…